Главная » Виталий Бианки - рассказы

Сила нашего голоса

Громоподобный рык льва, рев медведя, жуткий вой волков приводят в содрогание животных.   Но страшнее человечьего голоса ничего нет для зверей и птиц. И если хочешь посмотреть их тайную жизнь, не кричи в лесу, не разговаривай, будь нем. Нынче весной повел моего знакомого на глухариный ток один старый егерь. По дороге разговорились. Знакомый мой выразил удивление, что подходили они к току посуху. В это время весной всюду сыро, а глухари обычно токуют на болотах, и подходить к ним зачастую приходится по колено в воде.

Егерь усмехнулся:

— Моих это стараний дело. Токовали у нас глухари в самой середке мохового болота, а я их сюда, в сосновый бор, перевел.

— Как же вы это сделали? — спрашивает знакомый.

— А делается это вот как. Шататься по токовищу, показывать себя глухарям, из ружья палить, — ничего этого не требуется; Глухарь затаится, пропустит тебя — и опять за свое примется. А если и сгонишь, назавтра сюда же вернется. Отваживать глухаря от места надо голосом.

Прихожу я на токовище с вечера, сажусь и жду, когда все певчие птицы смолкнут и станет в лесу тишина.

Тут слышно мне: стук! — в одном месте, стук! — в другом, стук! — в третьем. Это глухари на свое токовище слетаются, ночевать тут будут. Жду, пока все усядутся, успокоятся.

Тогда встаю, поворачиваюсь на север, на восток, на юг, на запад — и всякие слова говорю: в полночь в лесу далеко слышен человеческий голос.

Так два-три вечера подряд, и уж знаю: ни одного глухаря, ни одной глухарки на этом токовище не останется. Выберут себе другое место. Слетятся с вечера, а я им и там наговорю. И так, пока не соберутся туда, куда мне надобно.

Вот ты и помни: на токовище прыгай себе, стреляй, но голоса подавать не смей: не выдерживает человечьего голоса глухарь.  А недавно рассказал мне один колхозник совсем удивительный случай:

— Была, — говорит, — у нас в колхозе девочка, Клашкой звали. Первая на деревне ягодница, а уж и трусиха — поискать такую. Тринадцатый год девчонке, а от подружек в лесу — ни шагу. Зверь ей под каждым кустом чудится.

Раз собираюсь я в лес за диким медом. И привяжись ко мне эта девчонка, Клашка-то:

— Возьми, дяденька, с собой. В лесу малина поспела. Я около тебя пособираю.

Кричит через улицу, а голос у ней до того пронзительный — хоть уши затыкай!

-Ладно, — говорю, — иди. Замолчи только, сделай милость. И уговор: в лесу чтобы ни слова лишнего, не то брошу и уйду. Не терплю я в лесу разговора.

Ну, идет, молчит как воды в рот набрала. Довел ее до малинника и говорю:

— Собирай себе ягоду, ничего не бойся: я тут рядом буду. На дерево полезу, там соты пчелиные в дупле.

Полушубок овчиной вверх вывернул, напялил на себя — от пчел это, — и пошел. Думал — рядом дерево-то, ан ошибся маленько: в стороне оно оказалось. А все равно малинник-то видать сверху.

Ну, тут пчелы за меня принялись — некогда по сторонам глядеть. А Клашка-то не знает, где я, ей боязно. Ягоду берет, а сама нет-нет, да и оглянется.

С полчаса не прошло, совсем оробела девчонка. Окликнуть меня не смеет: велел ведь я ей, чтобы молчала. Не стерпела страху, пошла меня искать.

Совсем мало и прошла, слышит, — кто-то на дереве возится. Глянула: вывернутый полушубок меж листьев виднеется.

До того обрадовалась, что и запрет мой позабыла. Как крикнет:

— Скинь соточку, дяденька!

А «дяденька» как охнет, сучья-то под ним как затрещат! Клашка чуть отскочить успела, как он прикатил сверху-то — да бряк оземь! Клашка не своим голосом: «И-их!» — и, как сноп, повалилась без памяти.

Я-то со своего дерева слышу, как она крикнула, потом визгнула. Думаю:

«Что там такое с ней приключилось?» Окликнул, — молчит!

Слез поживей, бегу, — мать родная! — лежит Клашка, в лице ни кровинки, а рядом с ней кто бы, думаешь? — медведь! Здоровый медведище. И мертвый, как колода. Вот штука-то!

Зачерпнул я водицы из лужи, давай прыскать девчонке в лицо. Маленько погодя оклемалась, глаза открыла.

Я медведя-то от нее загородил и нарочно сердито так на нее:

— Ты что, — говорю, — визжишь? Сказано ведь: нишкни в лесу!..

Она:

— Да я, дяденька… Да там зверь, кажись…

А я ей:

— Вот то-то, что зверь! Был бы человек, так-то не испугался бы. Визганула, что из медведя и дух вон! Гляди, чего наделала.

Сам отступил шаг да пнул мишку в бок.

Ну, девчонка видит: окончательно мертвый зверь. Совесть в ней заговорила: как это она такого большого медведя своим голосом кончила.

Ну, страх-то и прошел у ней.